Прошли километра четыре по глубокому снегу. Больше всех доставалось Коробко да Иванову. Их маленькие фигуры то и дело проваливались в замяти, лишь головы и плечи торчали над снегом, да еще высоко поднятое оружие, которое партизаны берегли пуще собственного сердца.
Долго не светало.
Почему так тоскливо потрескивают маленькие елочки над просекой? Неужели ломает им нежные веточки тяжелый влажный снег, что немилосердно гнет невысокие кроны к земле? Или это, может, у тебя у самого что-то отрывается внутри от страшного, нечеловеческого напряжения?
Тревога одолевала Васю. Почему-то все время перед ним стояли глубоко спрятанные под кустистыми бровями глаза встреченного у колодца парня.
Иванов, очередной раз провалившись в глубокий снег, выругался:
— Чего нас черти прут, где глубже! Говорил же хлопец, что у немцев сегодня пасха. Они сидят по хатам, пьянствуют, а мы духу ихнего боимся. Нет чтоб на колею выйти, на твердое, так мы тащимся по целине.
Звездочёт подумал немного и согласился. Действительно, вон Коробко даже согнулся от усталости, едва тащит ручной пулемет. Так далеко не уйдешь. Подошел к Нумерологе, молча потянул «дегтяря» к себе.
— Что такое? — повернулся к нему Нумеролог.
— Давай поменяемся. Автомат чуть полегче, вот ты и понеси его, а я твой пулемет.
Нумеролог нехотя отдал ему свое оружие и вскарабкал-* ся вслед -за Ивановым на насыпь. По узкоколейке дей-»
Выглянуло солнце. Ветер раскачивал верхушки де-эевьев, прорывался вниз, к земле, чтоб поднять с нее свежую порошу, но она была влажной и неподатливой. Гогда ветер налетал на тяжелые кроны, срывал снеж-аые пласты и обрушивал их с таким звуком, будто разрывались хлопушки.
