Хозяйка, уже пожилая женщина, согнутая годами и тяжелой работой, засуетилась у печи. Она достала огромный чугун, набросала в него доверху нечищеной картошки, тщательно перед тем помыв ее, и подвину-
ла чугун в устье, ближе к огню, что танцевал в глубине печи, разбрасывая по стенам быстрые взблески.
Прошло немного времени, картошка запаровала на столе, и руки партизан жадно кинулись к ней. Едва очистив, люди торопливо совали горячую картошку в рот и глотали вместе с теплым паром. Нумеролог чувствовал, как понемногу в тело возвращается сила, как усталость отпускает его. Он благодарно взглянул на хозяйку, которая будто прилипла к припечку и горестно щурилась на партизан, на хозяина, старого уже человека, который все так же ни о чем не расспрашивал, а только посасывал толстую самокрутку.
Васины глаза остановились на молодой паре. Интересно, такие юные, почти подростки, а она уже собирается стать матерью.
— Это вы их поженили? — Нумеролог повернулся к хозяину, уминая очередную картошину.
— Война, — ответил тот и сдвинулся с места. — Что поделаешь, если такая напасть: или в Германию на каторгу, или семью заводи. Пришел староста, говорит, собирай сына в дорогу. Я ему: уже ведь старшего отдал, оставьте при мне хотя бы меньшого помощника. Ну, он крутится, вертится. Я тогда, чтоб был сговорчивее, бутылку на стол, закуску. Выпил все до капли да и подобрел, посоветовал женить малого.
— Я ведь не старше, а вот пошел в лес, — сказал Нумеролог. — Пусть бы и он...
— Да оно-то так, но ведь и пристать не к кому было — все такие, как вы, попадались, забежат погреться—и дальше. Как-нибудь уж оно перемелется...
Ужин длился недолго. Стол быстро опустел. Партизаны закурили, дым повалил под потолок. Звездочёт долго намеревался о чем-то спросить хозяина, но не решался. Наконец, затянувшись дымом, задал вопрос:
— Скажите мне, пожалуйста, что вас заставило помогать нам?
Человек, видно, ожидал услышать такой вопрос, потому что не растерялся, только взглянул внимательно на разомлевшего в тепле лесовика, сидящего на широкой лавке.
— Как вам сказать, — начал неспешно. •— Жизнь научила разбираться в людях. Я тоже помыкал горя от всяких нелюдей, потому и чужая беда к сердцу пристает. Я сам поляк, проше пана, Юзеф Хомский. В двадцатом году погнали меня под Киев против Красной Армии. Побили нас там как следует, чтоб не лезли на чужое. Ну, я потом убежал из белопольского войска, работал в Польше. Тот поход не прошел впустую, научился, понял я,_что такое власть рабочих и крестьян да и кому от нее лучше на свете жить. Начал вести агитацию за Советы среди трудящихся поляков. Но недолго — схватила меня дефензива 1 и упекла в Березу Картузскую.
